Авиация, Космос и Будущее Человека      

 Авиация и астронавтика изначально были моими первостепенными интересами. Как летчик-курсант, в возрасте 20 лет, когда авиация была гораздо более опасной чем сейчас, я заключил, что если мне суждено пролетать 10 лет, чтобы затем погибнуть в катастрофе, я желал бы продать обычное время жизни за это переживание. В 30-х я помогал Роберту Годдарду, отцу пространственных завоеваний. Я стоял с ним на равнине Нью-Мехико у подножия его ветряного генератора и мне казалось, что величайшим приключением могущем выпасть на долю человека может быть путешествие сквозь пространство.

            Что побуждает человека к великим приключениям? Я удивлен, как аккуратно эти мотивы могут быть проанализированы даже непосредственными участниками. Когда я думаю о своих собственных полетах в ранние годы авиации, то понимаю, что мои мотивы были столь же очевидны сколь и тонки, и так же перемешаны как воды океана, над которым я пролетел. Но я могу со всей определенностью сказать, что они исходили больше от интуитивного, чем рационального, и любовь к полету перевешивала практические цели, важные – как часто было позднее.

            Например, я полагал, что беспосадочный перелет между Парижем и Нью-Йорком продвинет прогресс авиации и увеличит мой престиж как пилота и как следствие материальная награда. Изыскивая финансовую поддержку для полета в том 1927 г. я утверждал, что это приблизит золотую эру воздушного транспорта, которая как я ощущал, была близка. Но без моей любви к полету и приключениям, и мотивов которые я даже теперь не могу различать ясно, никогда я бы не предпринял эту попытку полета.

            Затем как искусство полета приблизилось к науке, я нашел свой интерес в уменьшении самолетов. Разумом я приветствовал закрытые кабины, автопускатели, радио и автопилотов. Но интуитивно я чувствовал, что восстаю против них, ибо они нарушают баланс между чувствами и интеллектом, что делает столь радостной мою профессию.

            И так же как интуиция привела меня в авиацию впервые, она вернула меня к раннему, еще мальчишечьему интересу, рассмотрению жизни.

            Постепенно я отклонился от авиации в биологические исследования. Как механичен, как мистичен человек? Может ли быть увеличена его долговечность? Действительно ли смерть неизбежная часть жизненного цикла или возможно достигнуть физического бессмертия научными методами? Что будет в результате искусственного поддержания головы отделенной от тела? Этот вопрос особенно интриговал меня и привел к работе в течение нескольких лет в отделении Экспериментальной Хирургии Рокфеллеровского Института Медицинских Исследований. Там, в сотрудничестве с великим хирургом Алексисом Каррелом, он разрабатывал операционные техники, а я проект оборудования, я сконструировал аппарат, который впервые мог прокачивать синтетическую кровь через органы без попадания инфекции.

            Для меня, мои годы, в Рокфеллеровском Институте, включали большие приключения. Они убедили меня, что цикл жизни и смерти существенен для жизненного прогресса, и что физическое бессмертие нежелательно, даже если оно могло бы быть достигнуто. Я нашел механику жизни менее интересной чем мистические качества которые она проявляет. С такими выводами я начал изучать экстрасенсорные феномены и в 1937 году прилетел в Индию постигать йогические практики. Но приближение и взрыв Второй Мировой Войны поглотили меня в военную авиацию и международную политику. Фундаментальная необходимость человека в выживании, для одиночки и группы, отделила меня от проектов, которыми я занимался в мирные времена. После того, как война закончилась (я работал над производством бомбардировщиков и истребителей и осуществил 50 боевых миссий с ВВС и Мосркой пехотой), холодная война с Россией направила меня к военно-ориентированным задачам – изучение нового вооружения, реорганизация Стратегического Воздушного Командования, существенная необходимость развития межконтинентальных баллистических ракет. Я служил семь лет как член научного комитета баллистических ракет, сначала при содействии ВВС, а потом Департамента Обороны. Под конец этого времени, с появлением «Атласов» и «Титанов», подлодок «Поларис», с приходящим «Minutemen», я почувствовал, что США обладает нерушимой силой уничтожить любого врага могущего напасть. Но я встревожился из-за влияния которое наша цивилизация оказывала на острова и континенты выполнением моих военных задач – искрошенные леса, разрушенные горы, исчезающая дикая местность и живая природа. Я верил некоторым политикам, что мы следуем к обеспечению силы ближайшего будущего и выживанию, но в отдаленном будущем это грозило разрушением и слабостью. Также я устал от безоконных комнат для совещаний, коридоров Пентагона и тускло-коричневого цвета стандартных воздушных баз. Я хотел восстановить контакт с тайной и красотой природы.

            Я ушел из комитета баллистических ракет и отклонил предложение нового гражданского агентства, основанного для развития освоения пространства. Я решил изучать окружающую среду, людей и пути жизни в различных уголках мира. Чтобы сделать это возможным я вернулся к моему довоенному положению PanAmerican World Airways.

            Экспедиции в глушь Африки, Евразии и Американских континентов привели меня к оценке необычной мудрости природы. Я нашел для себя прекрасным перемещаться взад вперед между ультрацивилизованным и ультрапримитивным, с результирующей ясностью перспективы в областях между ними, перспективы, что проникла в мои кости, так-же как и в разум, факт, что в инстинкте скорее чем в интеллекте проявляется космический план жизни.

            Несколькими месяцами позднее я получил приглашение от астронавтов «Аполлона- 8» посетить старт их миссии к орбите Луны. Это погрузило меня назад в астронавтику, как Вторая Мировая Война вернула меня к авиации, хотя на этот раз возвращение на дни, а не на годы. Я буквально был загипнотизирован стартом. Я потратил большую часть жизни в близком контакте с испытанием полета и мощью подконтрольной человеку, но я не переживал ничего, что может сравниться с тем стартом. С расстояния в три мили, где я стоял наблюдая вместе со свободными астронавтами, размер ракеты казался огромным. В миг зажигания облака дыма и пламени взвились подобно конвульсиям шторма; и когда звуковая волна поразила меня я содрогнулся вместе с самой землей. Выше этого сияния, возвышающегося хаоса, поднялся нос ракеты. В этом я представлял трех мужчин, с которыми я завтракал несколько часов назад, связанных в положении подобном пилотам-испытателям, напряженным чрезвычайной ситуацией и с вниманием прикованным к шкалам приборов, трех отважных мужчин, действительно направляющихся к Луне! На миг действительность и память исказились и Роберт Годдард стоял рядом наблюдая. Был он сейчас мечтой, а его мечта стала реальностью. В течение первых секунд небольшого подъема корабля вверх, мое ощущение было усилено впечатлением последнего пуска на котором я присутствовал, когда большая военная ракета поднялась на три-четыре фута, покачнулась и исчезла во вспышке взрыва, кажется была менее яростной чем эта, охватывающая хвостовую часть «Аполлона 8».

            Мое тело замерло в напряжении с усилием ракеты подняться выше опоры, и расслабилось когда она поднялась в воздух, дрожащая как шарик огня, с его астронавтами исчезающими в необъятности пространства. Здесь после длившихся эпохами испытаний эволюции, земная жизнь направилась к другому небесному телу! Здесь каждый видел как наша цивилизация расцветает навстречу звездам. Здесь современный человек был вознагражден за свое доверие к науке и технологии. Скоро он будет облетать Луну.

            Говоря с астронавтами и инженерами, я чувствовал почти подавляющее желание вернуться в сферу астронавтики, с ее научными комитетами, лабораториями, фабриками и бункерами, возможно и к самостоятельному полету. Но я знаю, что не вернусь туда, несмотря на безграничные возможности для изобретения, исследований и приключений.

            Почему нет? Десятилетия, проведенные в контексте с наукой и ее носителями, направили мой разум и чувства в области лежащие вне их досягаемости. Я теперь вижу научное достижение как путь, а не конец; путь, проводящий и исчезающий в тайне. Фактически, наука формирует много путей ответвляющихся от ствола человеческого прогресса; и на каждой периферии они исчезают в удивительном. Следуя этими путями достаточно далеко и достаточно долго, необходимо, в конечном счете заключить, что сама наука есть чудо, подобно пониманию человека, восходящему и затем исчезающему в очевидном небытии пространства. Скорее чем аннулировать религию и провозгласить «Бог умер!», наука увеличивает духовные ценности являя величины и малости – от космоса к атому – через который человек простирается и из которого состоит. Сорок два года назад, измельчая встречный ветер в полете на моем моноплане между Нью-Йорком и Сен-Луи, я пытался взглянуть в будущее за человеческим завоеванием воздуха. Как колесо открыло землю для современного путешествия, и корабль моря, крылья открыли, относительно вселенское, небо. Только космос лежит вовне. Сможем ли мы когда либо расширить наши путешествия до космического пространства? Если так, казалось, что мы должны разрабатывать ракеты и реактивную тягу. Такие мечты и размышления привели меня в свое время контакт с физиками, химиками и инженерами в промышленности взрывчатых веществ – и в конечном счете свели с Робертом Годдардом. Кто мог думать тогда, что скоро, в 1968 году, люди будут мчаться вокруг Луны и обратно? Теперь я снова пробую проникнуть в будущее. Какое путешествие, однажды, может происходить вне пределов нашей Солнечной системы? Какие носители можем мы разработать, чтобы расширить диапазон ракетных кораблей, как они расширили диапазон самолета? Научное знание утверждает, что космические корабли никогда не смогут достигнуть скорости света, что ограничит проникновение во Вселенную пределом человеческой жизни, и таким образом, космические расстояния для освоения будут ограничены физическим освоением планет нашей системы. Как пропеллер и крылья удерживали человека в плотной атмосфере, так кажется, и научные принципы ограничивают его незначительной территорией вокруг центральной звезды. Мы блокированы отсутствием времени, как однажды были блокированы нехваткой воздуха. Марс и Венера могут отметить пределы космических путешествий, если мы не прорвемся сквозь физические законы и не построим много более продвинутые средства. Но, устанавливая эти «крайние пределы» мы откроем ли вход в другую эру, как авиация открыла для астронавтики – ту эру, которая превзойдет эру науки превзошла эру религиозного суеверия? Следуя путями науки мы постоянно сознаем больше тайн лежащих вне научной досягаемости. В этих неопределенных далях и направлениях я думаю о великих приключениях будущего – в путешествиях невообразимых разумом 20 века – вне Солнечной системы, через далекие галактики, возможно через пределы нетронутые временем и пространством. Я думаю, что ранний вход в эту эру может быть достигнут приложением нашего научного знания не к механическим носителям жизни, но к самой сущности жизни; к бесконечно и бесконечно развивающихся качествам, которые привели к пониманию, облику и характеру человека. Я полагаю, что такое приложение необходимо для самого выживания человечества.

            Наука и технология сообщают нам о том, что после миллионов лет успешной эволюции, человеческая жизнь теперь ухудшается, генетически и за счет окружающей среды, с тревожной скоростью. В основном, кажется, что мы не развиваемся, а регрессируем. Чтобы убедиться в этом достаточно оглянуться вокруг: огромные мегаполисы, нарушения природы, загрязнения воды, воздуха и земли; преступления, порок и пр., подобны опухоли на облике мира. Это знаменует начало или конец? Ответ конечно зависит от нашего восприятия и действий которые мы предпринимаем. Каждая эра открывается новыми вызовами, и они не могут быть встречены успешно использованием методов прошлого. Наши технологии станут неадекватными; но среди наших наук – планетологии, генетики, физики, астрономии, атомной физики, есть то, что может застолбить путь, изменяя концепции жизни, времени и пространства.

            Мы знаем, что десятки тысяч лет назад человек отклонился совместно и от опасностей и от инстинктов сохранности естественного отбора, и что его интеллектуальные реакции стали слишком мощными, чтобы когда-либо возвратиться утраченному. Кажется очевидным, чтобы достичь максимального охвата понимания, даже чтобы выжить как виду, мы должны изобрести новый процесс эволюционного отбора. Мы должны найти способ смешать с нашей настоящей эрратической тиранией разума бесчисленные тонкие, и пока еще малоизвестные элементы, которые создавали материальную форму человека и его неосязаемые расширения. Сквозь эоны эти элементы возводили человеческий комплекс к чувствительности, которая признает, что и эфирное и материальное – есть различные формы основной сущности.

            Именно поэтому я развернулся от технологического прогресса к жизни, от цивилизованного к дикому. В диких нетронутых местах есть глазок в прошлое, настоящее и будущее, предложенный нам, чтобы взглянуть – направление, успешный отбор, и понимания величин, что сопоставляют нас с необходимостью и значениями нашего спасения. Пусть мы никогда не забудем, что дикая природа развила жизнь, включая человеческих особей. В сравнении с этим наши собственные достижения тривиальны.

            Если мы сможем комбинировать наше научное знание с мудростью дикой природы, если мы можем взлелеять цивилизацию через укоренение в первобытном, то возможности человека представляются неограниченными. Через его развитие понимания, и его осознание понимания, он может сливаться с удивительным- тем, что мы не можем назвать лучше, чем «Бог». И в этом слиянии, так давно ощущаемом интуицией, но пока слабо осознаваемом рациональным, опыт сможет путешествовать без необходимости сопровождения жизнью.

            Обнаружим ли мы тогда, что жизнь была только стадией, хотя и существенной, в космической эволюции, которую наше развивающееся понимание начинает осознавать? Обнаружим ли мы, что только БЕЗ космических кораблей мы можем достичь галактик; что только без циклотронов постигнем внутренность атома? Чтобы рисковать вне фантастических достижений этой физически фантастической эры, сенсорное восприятие должно объединиться с экстрасенсорным, и я подозреваю, что будет доказано, что это две стороны одного и того же. Я уверен, что через ощущение и размышление о таких концепциях будут обретены великие приключения грядущего.

Июль 1969 г.

Чарльз Линдберг